ЛУИЗЕ КОЛЕ

[Круассе] Пятница, час ночи

[15 июля 1853]

В то же время, как я упрекал тебя за твое письмо, хорошая моя, дорогая Муза, ты сама порицала себя за то, что написала его. Ты и вообразить не можешь, как я был тронут, не самым фактом — я не сомневался, что, взвесив все хладнокровно, ты посмотришь на дело моими глазами, — а одновременностью впечатления. Мы думаем в унисон. Ты замечаешь? Если фактически мы далеко друг от друга, то души наши соприкасаются, душой я всегда с тобою; только в давнишней привязанности может быть такое взаимное понимание. В силу взаимного тяготения как будто проникаешь друг в друга. Ты заметила, что это отражается даже на внешности? Разве люди одной профессии не похожи друг на друга? Старые супруги в конце концов начинают походить один на другого. Нас с Буйле часто принимают за братьев; я уверен, что десять лет тому назад это было бы невозможно. Дух наш определяет самую форму; он своего рода внутренняя глина. Бывало с тобой, что, оторвавшись от работы в минуту вдохновения, когда ты вся переполнена идеей, и взглянув на себя в зеркало, ты вдруг поражалась собственной красотой? Вокруг головы как бы появлялся ореол, расширившиеся глаза метали молнии. Это вырывалась на волю твоя душа. Мысль более всего приближается к электричеству, которое до сих пор принимает такие же фантастические формы, как и она; искры, отделяющиеся от волос в холодные ночи, быть может, более чем простой символ и объясняют старую басню о нимбах, ореолах и превращениях. О чем же я говорил? О влиянии интеллектуальных привычек. Попробуем применить это к нашей работе! Какими художниками были бы мы, если бы читали и любили только прекрасное, смотрели только на прекрасное, если бы какой-нибудь ангел-хранитель, пекущийся о чистоте нашего пера, с самого начала устранял с нашего пути все дурные знакомства, если бы мы не встречались с дураками и не читали газет! Грекам это было дано, они обладали пластической формой, которой ничто уже не вернет; рядиться по-ихнему — для нас безумие. На севере нужны не хламиды, а меховые шубы. Античная форма не удовлетворяет нашим потребностям, и не на то дан нам голос, чтобы слагать эти простые песни. Постараемся быть такими же художниками, как они, но по-иному. Со времени Гомера человеческое самосознание расширилось. Пояс Венеры трещит на брюхе Санчо-Пансы. Вместо ревностного воспроизведения старинных красот надо изощриться и придумать новое. Делиль, мне кажется, думает иначе, он не чувствует современности, ему недостает сердца; я имею в виду не личную или общечеловеческую чувствительность, нет, а сердце почти с медицинской точки зрения. Чернила его бледны, его муза мало надышалась свежим воздухом. Стиль подобен породистой лошади, у которой вены наполнены кровью, и видно, как она пульсирует от самых ушей до копыт.

Жизнь! Жизнь! В этом — все. Вот почему я так люблю лиризм, наиболее естественную форму поэзии, свободной, обнаженной; вся сила произведения зиждется на этой тайне, и именно это основное свойство, motus animi continuus (вибрация, непрерывное движение духа — цицероновское определение красноречия), придает сжатость, блеск, выразительность, вдохновение, ритм и разнообразие. Написать критический очерк — вещь нехитрая! О достоинствах книги можно судить по силе тумака, который от нее получаешь, и по количеству времени, какое нужно, чтобы прийти в себя. Поэтому великие мастера доводят идею до последнего предела чрезмерности. В «Пурсоньяке» нужно сделать одному персонажу промывательное, а приносят не один клистир, нет — весь зал наполнен клистирными трубками! У микельанджеловских великанов — не мускулы, а канаты, в рубенсовских вакханалиях отправляют естественные потребности прямо на землю, а весь Шекспир и пр., и пр., наконец — последний отпрыск семьи, старик Гюго. Что за прекрасная вещь «Собор Парижской богоматери»! Я недавно перечел три главы, между прочим, осаду трюанов. Вот где сила-то! Я считаю, что наиболее характерной чертой гения является прежде всего сила. Поэтому я ненавижу в искусстве всякую замысловатость и остроумие, меня от них передергивает. Совсем не то — дурной вкус, который представляет собой ложно направленное хорошее качество, ибо для. так называемого дурного вкуса надо иметь поэзию в голове. Напротив, остроумие не совместимо с истинной поэзией. Кто может сравниться по остроумию с Вольтером? Однако вряд ли найдется более слабый поэт. А в прекрасной стране, именуемой Францией, публика признает только замаскированную поэзию. Она недовольна, когда ей преподносят поэзию в чистом виде. С французской публикой надо обращаться, как с лошадьми Аббас-паши, которых кормят для укрепления мясными катышками, обваленными в муке. В этом и состоит Искусство! Сумейте сделать внешнюю оболочку книги! Не бойтесь, преподносите это месиво львам с настоящей пастью, они набросятся на него, почуяв его запах на расстоянии двадцати шагов.

Я написал основательное письмо Великому Крокодилу. {Виктору Гюго.} Сознаюсь, нелегко оно далось мне, но, кажется, здорово написано даже, может быть, слишком. Так что я его знаю теперь наизусть. Если действительно помню, то расскажу тебе. Письма уходят завтра.

Эту неделю я был в ударе, написал восемь страниц, которые, по-моему, почти закончены. Нынче вечером набросал большую сцену сельскохозяйственной выставки. Эпизод будет поразительный и займет не менее тридцати страниц. На первом плане повествования об этом сельско-муниципальном празднестве, где появляются, говорят и действуют все второстепенные персонажи книги, среди деталей красной нитью должен проходить беспрерывный диалог господина, распаляющего даму. Кроме того, в середине у меня имеется торжественная речь советника префектуры, а в заключение, когда все окончено, — газетная статья аптекаря, написанная в стиле философском, поэтическом и прогрессивном, в которой он дает отчет о празднике; как видишь — дело нешуточное. В том, что это будет красочно и очень эффектно, я уверен, но избежать длиннот, черта с два! А между тем тут и нужны богатство языка и насыщенность. Только бы преодолеть это место, а там я быстро дойду до любовной сцены в лесу осенней порой (где лошади тут же щиплют листья); все будет тогда для меня ясно, и если я не миную Сциллы, то оставлю позади хоть Харибду.